Tomorrow Never Knows

All Along the Watchtower

Strawberry Fields Forever

Вторник

Davos Is for Wimps, Ninnies, Pointless Skeptics: Michael Lewis
By Michael Lewis

It's become almost obligatory for the world's most important economic people, at the beginning of each year, to travel joylessly to the base of a Swiss ski slope and worry. And to worry not privately, with dignity, but publicly, to anyone who will listen.

"The system is becoming very complex. The risk of some crisis happening is rising,'' says Nouriel Roubini, chairman of Roubini Global Economics. "The world isn't pricing risk appropriately,'' says Steven Rattner, co-founder of Quadrangle Group. "Excessive borrowing and risk-taking,'' intones Juergen Stark, chief economist for the European Central Bank.

"The last time we talked,'' says William Rhodes, senior vice chairman of Citicorp Inc. (in case you didn't hear him the first time), "I mentioned we're going to get some adjustments some time in the future. So this is a time to be prudent.'' To which Stephen Roach, chief economist of Morgan Stanley adds, "What's occurring right now in markets and policy circles is a dangerous degree of complacency.''

Then Is Now

Actually, it was last year that Roach said that at Davos. But does it really matter? Examine the public statements extruded by the World Economic Forum any year and you'll find the same warmed-over prudence, the same dreary feeling that someone is about to punctuate the nebulous tedium with a proposal to create a commission.

In 2004, former International Monetary Fund Chief Economist Kenneth Rogoff, newly arrived in Davos with a brain full of positive economic data, was asked about sentiment of his fellow elites. "I was surprised when I got here,'' he replied. "The mood is surprisingly cautious given the data we're seeing from around the globe.''

Surprised? A man of Rogoff's stature should have known better -- just as he should have known that Davos has little use for positive economic data, or global financial health. Davos is where people with no talent for risk-taking gather to imagine what actual risk-takers might do. Davos Man needs to sit in judgment; Davos Man needs to brood. So great is this need that he will brood about virtually anything, no matter how little he knows about it.

Much Concern

Derivatives seem to be this year's case in point. Davos had hardly been up and groaning about the dangers of being alive before Bloomberg News reported what appears to be the general Davosian view: "The surging demand for derivatives is making financial markets more vulnerable to any slowdown in the global economy.''

The piece came with supporting quotes from European Central Bank President Jean-Claude Trichet, Bank of China Vice President Zhu Min and the deputy chief of India's planning commission, Montek Singh Ahluwalia -- but not a worrisome fact in sight. None of them seemed to understand that when you create a derivative you don't add to the sum total of risk in the financial world; you merely create a means for redistributing that risk. They have no evidence that financial risk is being redistributed in ways we should all worry about. They're just -- worried.

Diluting Risk

But the most striking thing about the growing derivatives markets is the stability that has come with them. More than eight years ago, after Long-Term Capital Management blew up and lost a few billion dollars, the Federal Reserve had to be wheeled in to save capitalism as we know it.

Last year Amaranth Advisors blew up, lost more than LTCM, and the financial markets hardly batted an eyelash. "The financial markets in 2007,'' some member of the global economic elite might have said but didn't, "are astonishingly robust. They seem to be working out how to absorb and distribute risk more intelligently than any member of the global economic elite could on his own.''

Once the laughter subsided -- and someone took down his name to make sure he didn't make next year's guest list -- he might go on to point out that in spite of a great deal of political turmoil the markets have remained calm.

Quick Adjustments

The Sarbanes-Oxley Act sticks a wrench in the American market for initial public offerings, and the capital-raising business simply removes itself to London and Hong Kong. Thailand installs capital controls and the markets force it to reverse its policy, virtually overnight -- again with nary a ripple. The Brazilian real is now less volatile than the Swiss franc; Botswana's debt is now more highly rated than Italy's. Oil prices double, the U.S. housing market tanks -- no matter what happens, financial markets adjust quickly and without hysteria.

There are obviously a few things to worry about just now in the world, but the inability of traders to find a sensible price for the spread between European junk and European Treasuries isn't one of them.

Waste of Breath

So why do these people waste so much of their breath and, presumably, thought, with their elaborate expressions of concern? Even if these global financial elites knew something useful that you and I don't -- that, say, 50 hedge funds were about to go under and drag with them half the world's biggest banks along with a third of the Third World -- they would be unlikely to do anything about it.

And if they really believe the markets mispriced risk, or were about to adjust, they must also believe they could make vast sums of money if they quit their day jobs and opened a hedge fund to take the other side of stupid trades. But they don't really believe that, or at least some of them would be off doing it, rather than spilling the beans to Bloomberg News.

Is perhaps the only point of standing in the snow and expressing your doubts to a television camera to prove that you are the sort of person whose doubts matter?

(The article was initially published at www.bloomberg.com)

(30/01/2007)

Воскресение

Петр Вайль: «Промывка макарон»

Как известно, при министерстве обороны России создан Общественный совет. Главнейшая его задача, как объявлено – борьба с неуставными отношениями и преступностью в вооруженных силах. Выступавшего по телевидению главу нового совета режиссера Никиту Михалкова спросили о том, сталкивался ли он сам с дедовщиной. Служивший на флоте Михалков отвечал: «Конечно... Я промывал макароны на юте, два мешка».

Это, кто не знает, популярная шутка над новобранцами: флотским салагам приказывают либо затачивать напильником лапы якоря, либо продувать макароны. То есть, дают заведомо нелепые задания под видом настоящих обязанностей. Остальные ходят с серьезным видом и давятся от смеха. Стоит повторить – это шутка, и если бы дедовщина сводилась к таким невинным упражнениям, не было бы благостней армии, чем российская. Можно поручиться, что сын автора гимна Советского Союза не подвергался никаким беззакониям. Больше того, даже история с макаронами – неправда. Салаги их не промывают, а именно продувают. Промывка безнадежно испортит макароны, и кто это даст сгнить двум мешкам провизии?

Вроде мелочь, но характерная. Человек явно плохо представляет себе, о чем говорит. В том же интервью глава Совета рассказывает, что его сын Степан прислал из армии «замечательное письмо, где была написана удивительная вещь: "Вдруг я понял, что шерстяные носки могут быть важнее, чем двухкассетный "Шарп"».

Правильно написал Степан, только замечательного тут мало, потому что акценты другие: двухкассетник всё равно отнимут деды и сержанты, а носки выручат, потому что портянки куцые и давно прохудились.

Существование в иной системе координат – не той, в которой пребывает подавляющее большинство населения России – приводит к такому пассажу: «В нашей стране, стране победившего гламура и глянца,.. мы оказываемся в положении, когда армия будет беззащитна от этого гламура». Даже цитировать неудобно. Спросить бы изувеченных рядовых Сычева и Рудакова и сотен таких, как они, спросить родителей сотен армейских самоубийц, да просто тех, кто моет пол зубной щеткой и отжимается по полсотни раз в грязи – как они страдают от гламура.

Не побои старослужащих, не произвол сержантов, не самодурство и корысть офицеров, а гламур. Словно речь о лейб-гвардии позапрошлого века. Но в том и дело, что о ней и речь. Перед умственным взором главы Общественного совета и встает та армия, а не реальная сегодняшняя. Впрочем, не только перед его взором.

Отец главы совета Сергей Михалков рассказывал, что в первом варианте сочиненный им гимн начинался не «Союз нерушимый республик свободных...», а с внутренней рифмой: «Союз благородный республик свободных...» Сталин против этой строки написал на полях «Ваше благородие?» Михалков оборот заменил. Понятие «благородство» было намертво связано с тем офицерством.

Свои офицеры о чести не напоминали (и не напоминают), брались (и берутся) чужие – из собственного прошлого. Очаровательные франты-белогвардейцы из «Адьютанта его превосходительства», гусары и юнкера из песен Окуджавы. В том самом 68-м, когда в Прагу вошли танки, на экраны вышли «Служили два товарища» с трагическим поручиком в исполнении кумира эпохи Высоцкого. В том же 68-м другой поручик, в исполнении Владимира Ивашова (недавнего трогательного красноармейца из «Баллады о солдате»), пел задушевное «Русское поле» во второй серии о неуловимых мстителях. Царские и белые офицеры оттянули на себя неказенный патриотизм.

Теперь их вписывают в патриотизм казенный, сегодняшний.

Государственная дума учреждает новый праздник – День героев отечества. Отмечаться будет 9 декабря – когда в той России отмечался День георгиевских кавалеров.

Промывка макарон продолжается.

(первоначально опубликлвано Радио Свобода)

(28/01/2007)

Шанс

Алиса в Зеленом Театре, 1995

Jacob Miller - Rastaman (Soul Rebel)

Jamaica, 1978

The Sound of Silence

February 2003

Out of Control

Lose Control

Control Myself

The Serenity Prayer

The Serenity Prayer is a prayer written by Reinhold Niebuhr on July 1, 1943.

Четверг

Я видел моего Господа во сне и спросил:

"Как мне найти Тебя?"
Он отвечал:
"Покинь себя и приходи!"

Байазид Бистами

(18/01/2007)

Statue of Liberty

The New Colossus

Not like the brazen giant of Greek fame,
With conquering limbs astride from land to land;
Here at our sea-washed, sunset gates shall stand
A mighty woman with a torch, whose flame
Is the imprisoned lightning, and her name
Mother of Exiles. From her beacon-hand
Glows world-wide welcome; her mild eyes command
The air-bridged harbor that twin cities frame.
"Keep, ancient lands, your storied pomp!" cries she
With silent lips. "Give me your tired, your poor,
Your huddled masses yearning to breathe free,
The wretched refuse of your teeming shore.
Send these, the homeless, tempest-tost to me,
I lift my lamp beside the golden door!"

Emma Lazarus

(13/01/2006)

Чтение России (VI)

Russia’s Oil Woes
By Leon Aron

Moscow’s attachment to statist economic policy is undermining its bid for global energy dominance, writes LEON ARON. By re-nationalizing its energy sector, Putin’s regime is slaying its largest golden goose.

The idea that Russia is a new “energy super power” is all the rage in Moscow, thanks in part to President Putin’s vigorous salesmanship. The coun try holds between 6 and 10 percent of the world’s known oil reserves and exports around seven mil lion barrels a day—second only to Saudi Arabia. Last summer, the Kremlin pushed hard to make energy security the centerpiece of the G8 summit in St. Petersburg. Lost in the crash of cymbals, however, is Russia’s uncertain ability to keep up with growing world demand—or even to maintain its current level of production, after a dazzling run from 1999 to 2004. While there are several reasons for concern, the underlying problem is sadly familiar in Russian history: a state ideology is poised to undermine the country’s progress at precisely the time when Russia seems on the verge of a breakthrough. The government’s campaign to take control of energy firms began in 2004 with the selective prosecution of Russia’s largest and finest private oil company, YUKOS. In a series of blatantly rigged trials, Russian courts found YUKOS guilty of corporate sins and tax violations, including the nonpayment of a tax bill far exceeding the company’s profits. The company was bankrupted, and its most productive unit, Yuganskneftegaz, was sold through an intermediary to the state-owned Rosneft. YUKOS’s founder and principal shareholder, Mikhail Khodorkovsky, is serving a sentence of nine years’ hard labor at a prison camp in eastern Siberia. Soon thereafter, another leading private oil company, Sibneft, was purchased by the state-owned natural monopoly, Gazprom. In 2004–2005, the state’s share of oil production increased from 10 per cent to 30 percent.

By re-nationalizing its energy sector, Russia is slaying its largest golden goose. Between 1999 and 2004, the much maligned “oligarchs,” as the young tycoons who became fabulously rich in the privatization of the 1990s are often called, invested over $36 billion, or 88 percent of their net profits, in “greenfield” exploration, drilling, and modern technology.[1] Helped along by the cheaper ruble and an overhaul in the companies’ corporate manage ment (which became leaner, more transparent, and responsive to the markets), the private sector’s oil production grew by 47 percent. Trillions of rubles were paid in taxes to the Treasury and, for the first time in post-Soviet history, dividends went to the shareholders.

By contrast, during the same five years, extrac tion by state-owned companies was up by a mere 14 percent.[2] But ever since “acquiring” most of YUKOS, Rosneft—which was an obscure firm about to be put up for sale when Putin’s confidant and deputy chief of staff, Igor Sechin, took over as chairman—has aggressively continued to buy oil assets. Gazprom has been on a shopping spree of its own: in just the last three years it has spent $18 billion on acquiring “non-core” businesses outside the gas field (such as Sibneft, for $13 billion)—more than it has invested in exploration and production since 1996.[3]

Thus, some of the most productive assets of the Russian oil industry have been transferred from the most transparent and efficient companies (YUKOS and Sibneft) to the least transparent and efficient (Rosneft and Gazprom). The result? After an average growth of 8.5 percent between 2001 and 2004, in the last two years, the growth in oil production has dropped to 2 percent.[4]

Russia’s largest deposits of hydro carbons lie thousands of miles away from the terminals that can carry them to world markets. The state-owned pipeline monopoly, Transneft, operates over 29,000 miles of pipeline. But of the seven million barrels a day that Russia produces for export, only about four million are shipped via the pipelines.[5] The rest have to be transported much more expensively and slowly, by rail. This year, Russia’s production may exceed its total shipping capacity by between 220 and 294 million barrels.[6]

The Russian pipelines are not only short of what’s needed, they are also old. Two miles in three were laid over 20 years ago. Breakdowns and leaks are becoming increasingly common. Last year’s survey of the 1960s-era “Druzhba” (Friendship) pipeline, which carries 1.2 million barrels a day to Eastern and Central Europe, found almost 500 “damaged points.”[7] Last July, 11,000 gallons of crude leaked from the Druzhba near Russia’s border with Belarus, briefly shutting down the route and sending world oil markets up to about $75 a barrel.

Four years ago, a consortium of the largest Russian private oil companies offered to build a pipeline that would have carried one million barrels a day over 960 miles from the main fields in west ern Siberia across the White Sea to the terminals in Murmansk, the only northern port in Russia that does not ice over in winter. The project, estimated at about $4 billion, was to be financed entirely by private capital. By that time, however, economic re-centralization was becoming the dominant state policy, and the Kremlin turned down the construc tion, in effect vetoing private pipelines in Russia.

With some of its key potential domestic inves tors expropriated, scared into selling, or forced to reduce their investments because of the increasingly uncertain business climate, Russia needs a massive infusion of foreign capital in order to continue devel oping its energy sector. Here too, however, statist ideology trumps the country’s long-term interests.

As-yet-unwritten laws (which are understood as effective constraints on firms in the country) limit foreign ownership in joint ventures to 25 percent and bar companies of which foreigners own more than 49 percent from participating in the largest oil fields.

Moreover, Russia has begun to pressure the existing foreign operators of oil and gas fields into renegotiating their agree ments. Last September, the author ities were suddenly so concerned about environmental and ecological “violations” that they threatened to halt the construction, led by Royal Dutch Shell, of the world’s biggest liquefied natural gas plant on Sakhalin Island in the Far East. Known as “Sakhalin-2,” the project is the larg est direct foreign investment in Russia, estimated to cost Shell and its Japanese partners $20 billion. Projected annual output is 70 million barrels.

At the same time, pressure was also brought to bear on ExxonMobil’s offshore Sakhalin production (“Sakhalin-1”) just as it was about to start shipping. That project was expected to cost $17 billion and produce 88 million barrels of oil annually. There is no Russian participation in Sakhalin-2, while Rosneft has only a 20 percent stake in Sakhalin-1. Now that oil and gas are so much more expensive than when the original deals were struck, the Kremlin wants a larger share of profits—or all of them.

It is now widely assumed that the government will pull the license of Russia’s second-largest oil company, half-owned by the British, unless the three principal Russian owners agree to sell their shares to Gazprom. That firm, TNK-BP, is develop ing the Kovykta, a giant gas field in eastern Siberia. The latest addition to the Kremlin’s hit list is Russia’s largest remaining private company, Lukoil, one-fifth of which is owned by ConocoPhillips. The company, which pumps 18 percent of Russia’s daily production, has been charged by the Ministry of Natural Resources with unspecified “violations” in the development of oil fields and is threatened with the recall of almost two dozen licenses.

These moves are bound to make foreign direct investors think twice before going into Russia—and if last July’s float of Rosneft’s shares on the London Stock Exchange is an indicator, harvesting stock markets might not work either. Intoxicated as they were with high oil prices, investors’ response to the largest initial public offering in Russian history (and the sixth-biggest in the world)[8] was less enthusias tic than Moscow had hoped for. The interest from international institutional investors, such as insur ance companies, was weaker than an offering this large would normally produce.[9] The three biggest accounts belonged to the entities clearly seeking to refurbish their Kremlin loyalty credentials: BP (10 percent of the offering), the Malaysian state oil com pany Petronas (9 percent), and the China National Petroleum Corporation (4 percent). The offering produced half the revenues expected.

By choosing re-centralization and re-national ization over liberal reforms in energy markets, and opting for state control over direct foreign invest ment, Russia may stop itself from raising enough capital to sustain the current level of energy pro duction and transportation, much less to expand it. “Energy superpower” is likely to become an even more distant dream than it is today.

Leon Aron is a resident scholar and director of Russian studies at the American Enterprise Institute. He is the author of “Yeltsin: A Revolutionary Life” (St. Martin’s Press) and of the forthcoming “Russia’s Revolution” (AEI Press).

[1] Vladimir Milov, “Russian Energy Policy in a Broader Context,” (presentation, U.S.-Russian Working Group luncheon at the American Enterprise Institute, Washington, D.C., March 16, 2006).
[2] Ibid.
[3] Vladimir Milov, “Anatomiya odnogo zabluzhdeniya,” Kommersant, August 18, 2006 (the author is president of the Institute of Energy Policy, Moscow).
[4] Ibid.
[5] Isabel Gorst, “The Energy Dimension in Russian Global Strategy” (speech, James A. Baker III Institute for Public Policy, Rice University, Houston, Texas, October 2004), 1.
[6] “O vozmozhnykh variantakh razvitiya infrastructury po exportu nefti v Rossii” (paper, in Russian, Center for Strategic Research, Moscow, October 2004).
[7] Andrew E. Kramer, “Russian Pipeline Leak Causes Prices to Rise,” The New York Times, August 1, 2006, D3.
[8] Joanna Chung and Arkady Ostrovsky, “Rosneft is afloat but few remain onboard,” The Financial Times, July 15, 2006.
[9] Ibid.

(published in "The American", Vol. 1., N. 2., January/February 2007)

(13/01/2007)

Пятница

«Заколдованная страна»

Виталий Портников

5 долларов за баррель, 54… Интересно, задумается ли кто-то в России, что эти цифры – слабенький звоночек, возвещающий, что все скоро может кончиться. И не будет больше державно вращающихся глаз президента в прямом эфире, унылого веселья на всех каналах, дорогущих квартир в столице и запредельных зарплат в офисах энергетических компаний… Не будет придуманных партий и дутых олигархов, не будет Куршавеля для богатых и Лимассола для бедных. Не будет побед на Кавказе и укрупнения на Севере. Ничего не будет. Не до того будет.

Нет, конечно, не задумается. Боже упаси. Россия такая заколдованная страна – сегодня в ней всегда воспринимается как завтра. И как вчера. Если сегодня все так хорошо – завтра все будет замечательно. А вчера все было просто героически, спасибо, Петр Великий, за Полтаву и Иосиф Виссарионович за войну. Если сегодня все плохо – значит, завтра будет еще хуже, лишь бы не было войны. Петр – упырь, Сталин – кровавый тиран.

Но сегодня все хорошо, спасибо, Петр Алексеевич, Иосиф Виссарионович, Владимир Владимирович и другие товарищи и господа. Война опять выиграна, нефть опять в цене. И задуматься хотя бы на минуту, что все это благополучие может рухнуть в одночасье – невмоготу.

Эксперты объясняют россиянам уже который год, что цена на нефть упасть не может. Потому что нефти все меньше, а потребностей в ней все больше. Любые попытки поставить эти прогнозы под сомнение воспринимаются как измена. И не только и не столько властью. Власти что – она себя обеспечила. Прежде всего – обществом.

Люди хотят быть богатыми сегодня. Они убеждены – это и означает быть богатыми всегда. Если сказать им, что инвестиции в московскую недвижимость – путь к разорению, они посмотрят на тебя, как на идиота. И не вспомнят о тебе, когда станут нищими. Нищие не помнят о предупреждениях. Они убеждены, что делали все правильно – вот только стали жертвами обмана. Так вкладчики МММ готовы были защищать своего замечательного Мавроди до последней акции: они не знали, что эпоха построения государства-пирамиды еще впереди.

Несложно понять, почему с таким завораживающим оптимизмом относятся к жизни бывшие советские люди, эта нация многократно облапошенных вкладчиков Сбербанка, по определению не способная делать выводы, никогда не жившая в условиях конкуренции на рынке. Я бы не понес деньги в Сбербанк уже после разорительных сталинских реформ. Но они-то несли, они-то копили – там и тогда. А здесь и сейчас ждут возвращения вкладов. Что ж не возвращают-то, когда все так хорошо, что ж отправляют-то стариковские накопления в стабилизационный фонд? Не хотел бы я увидеть глаза этих стариков, когда они убедятся, что и с этим фондом не все будет гладко. Но такими людей советского времени сделала Великая Система Оглупления. А молодежь? Никогда не жившая в СССР? Что ж она-то резвится, покупая дутые акции и ремонтируя халупы а-ля студия на Бронной? Живем только раз, да? Будем молоды и богаты, да? И получится, если рядом с баррелем появится непредусмотренная цифра? Ерунда, конечно. И что мы могли сделать. И мы об этом тогда не думали. И у нас была прекрасная страна. И нам обещали, а мы голосовали…

Может, за каких реформаторов отдали свой голос? Или были слишком заняты ремонтом? Сначала – студия и ванная с окном, потом – реформы. Уже смешно.

Может ли страна с таким потрясающим обществом иметь будущее? – спросит очередной злопыхатель. А мы его по длинному носу: зачем, собственно, будущее стране, у которой всегда есть настоящее? В России надо жить долго не для того, чтобы чего-то дождаться, а для того, чтобы этим настоящим насладиться.

(12/01/2007)

Радио Свобода

Среда

IX. Глава о зле

116

Пусть он спешит совершить благое; от зла пусть он удерживает свой ум. Ибо ум того, кто не спешит делать добро, находит удовольствие в зле.

117

Если даже человек сделал зло, пусть он не делает его снова и снова, пусть не строит на нем свои намерения. Накопление зла - горестно.

118

Если человек сделал добро, пусть он делает его снова и снова, пусть строит на нем свои намерения. Накопление добра - радостно.

119

Даже злой видит счастье, пока зло не созрело. Но когда зло созреет, тогда злой видит зло.

120

Даже благой видит зло, пока благо не созрело. Но когда благо созреет, тогда благой видит благо.

121

Не думай легкомысленно о зле: "Оно не придет ко мне". Ведь и кувшин наполняется от падения капель. Глупый наполняется злом, даже понемногу накапливая его.

122

Не думай легкомысленно о добре: "Оно не придет ко мне". Ведь и кувшин наполняется от падения капель. Умный наполняется добром, даже понемногу накапливая его.

123

Пусть избегает он зла, как купец, без спутников, но с большим богатством, - опасной дороги, как желающий жить - яда.

124

Если рука не ранена, можно нести яд в руке. Яд не повредит не имеющему ран. Кто сам не делает зла, не подвержен злу.

125

К тому, кто обижает безвинного человека, чистого и безупречного человека, именно к такому глупцу возвращается зло, как тончайшая пуль, брошенная против ветра.

126

Одни возвращаются в материнское лоно, делающие зло попадают в преисподнюю, праведники - на небо, лишенные желаний достигают Нирваны.

127

Ни на небе, ни среди океана, ни в горной расселине, если в нее проникнуть, не найдется такого места на земле, где бы живущий избавился от последствий злых дел.

128

Ни на небе, ни среди океана, ни в горной расселине, если в нее проникнуть, не найдется такого места на земле, где бы живущего не победила смерть.

(10/01/2007)

Дхаммапада

Пятница

Morality is loyalty, the willing and practical and thorough-going devotion of a person to a cause.

- Josiah Royce

...the problem of the human good is as old as human reflection and the answers given have been many and various. To formulate an answer ... is to be dogmatically brief, but extended discussion would carry us too far afield. Briefly, then ... men's choices are the expression of their interests. Some of these are fundamental and some are accidental; some are harmonious and some are conflicting; some are constructive and some are destructive, but all express some partial and momentary phase of the self manifesting itself under the special conditions calling for action. As the individual comes to self-consciousness and begins to take control of his life, his problem becomes that of distinguishing the fundamental from the accidental. the harmonious from the conflicting, the constructive from the destructive and, out of the confused chaos of his natural desires, organizing a life that shall express his final and deliberately chosen self. Generated and controlled as we have seen the self to be, there can be no question that in such a plan of life the social self must have a central and dominating place. We are fundamentally members of a society and the actions that separate us from, or antagonize, our fellows are actions that bring us finally into real contradiction with ourselves and frustrate our true natures...an essential characteristic of the moral choice, that it must be a choice of the common good for its own sake and not merely for the sake of some private advantage involved in it. Only as a man is interested in the social order itself and willing to accept any place in it demanded by the social good, do we call him really social. In this devotion to a cause, a man is freed from the pettiness of his individuality, brought into communion with his fellows and given an object alone adequate to the powers of the self. But this is so only as his interests are really expanded to the measure of the cause and it becomes for him the meaning and justification of his life. The human good is thus an ideal good, whose value is not to be estimated in terms of the sense satisfactions of him who wills it, but is chosen as constituting that larger life with which the individual is alone willing finally and deliberately to identify himself. And this identification must be a self-identification, it cannot be a process wrought out for the individual by forces external to himself. His good, to be really his good, must be one he himself recognizes and appropriates for himself, not one merely imposed upon him by authority, be it that of the family, society, or the church. His ideals must be those of his own experience, expressive of the meaning of his own life, and answering to the needs of his individual self. An order of social life conformed to out of habit, deference, or compulsion, remains a thing external and, in so far, incapable of constituting a man's real good...

(from "The Ethical Basis of the State" by Norman Wilde, 1924)

(05/01/2007)

Песня Сарахи (III)

41. Ум -- это универсальное зерно.
И Сансара, и Нирвана произрастают из него.
Почитай это, подобное исполняющей желания драгоценности,
Дающей все желанные вещи.

42. Мысль скованная приносит оковы, а освобожденная приносит освобождение,
В этом нет сомнения.
Посредством того, чем глупцы скованы, мудрые быстро освобождаются.
43. Когда она связана так, она бросается во всех направлениях,
Но освобожденная, она остается спокойной.
Лишь взгляни на верблюда, мой друг.
Я вижу здесь похожий парадокс.

44. Не концентрируйся на себе, сдерживая свое дыхание.
Фи, йогин, не косись на кончик своего носа.
О глупец, держись крепко Первородного,
И покинь цепляющиеся оковы существования.

45. Объедини в мысли беспокойные волны дыхания.
Затем узнай истинную природу Первородного,
И все успокоится само по себе.

46. Когда ум приходит к покою
И оковы тела разрушены,
Тогда лишь один аромат Первородного разливается вокруг,
И нет ни отверженного, ни брамина.

47. Здесь священная Джумна и здесь Река Ганг,
Здесь Прайяга и Бенарес, здесь Солнце и Луна.

48. Я посетил в моих скитаниях гробницы и другие места паломничества,
Но я не видел гробницы, настолько исполненнои блаженства, как мое собственное тело.

49. Лотосы вкупе с листьями и цветками, и ароматом, и лепестками, и усиками,
Брось это различение, о Глупец, перестань мучать себя и цепляться за такие нежности.

50. Как объекты желания мантры и трактаты идут к разрушению.
Проси, о ты, не имеющий семьи,
Чтобы Брахма и Вишну и все три мира возвратились сюда, к своему источнику.

51. Знай вкус этого аромата, который состоит в отсутствии знания.
Те, кто повторяют комментарии, не знают, как очистить мир.

52. Слушай, сын мой; этот вкус не может быть рассказан по своим различным частям.
Ибо он свободен от образов, это состояние совершенного блаженства, в котором существование берет свое начало.

53. Это самый последний сегмент, оставшийся от создания иллюзии,
Там, где интеллект разрушен, где ум умирает и эгоцентризм утерян,
Почему ты загромождаешь себя там медитацией?

54. Вещь возникает в мире и затем приходит к разрушению.
Если она не имеет истинного существования, как может она возникнуть снова?
Если она свободна и от проявления, и от разрушения, что же тогда возникает?
Остановись! Твой учитель сказал.

55. Смотри и слушай, прикасайся и ешь,
Обоняй, гуляй, сиди и стой,
Отвергни тщету рассуждения,
Покинь мысль и не уходи от единственности.

56. Те, кто не испил с готовностью амброзии указаний своего учителя,
Умирают от жажды в пустыне бесконечных трактатов.

57. Покинь мысль и мышление и будь как дитя.
Будь предан учению своего учителя, и Первородное станет проявленным.

58. Это свободно от имен и других качеств;
Я сказал, что его невозможно узнать по рассуждениям.
Так как же может Высший Бхагаван быть описан?
Это подобно блаженству, испытываемому девушкой.

59. Полностью свободное от понятий бытия и не-бытия,
Именно здесь весь мир поглощен.
Ибо, когда ум пребывает неподвижным,
Человек свободен от сетей существования.

60. До тех пор, пока ты не узнаешь Высшего в себе,
Как ты достигнешь этой несравненной формы?
Я учил, что когда ошибка исчезает,
Ты знаешь себя таким, каков ты есть.

(04/01/2007)

Varanasi

By the River

Среда

VIII. Глава о тысяче

100

Одно полезное слово, услышав которое становятся спокойными, лучше тысячи речей, составленных из бесполезных слов.

101

Одно полустишие, услышав которое становятся спокойными, лучше тысячи стихов, составленных из бесполезных слов.

102

Одно полустишие, услышав которое становятся спокойными, лучше чем если бы кто-нибудь продекламировал сто стихов, составленных из бесполезных слов.

103

Если бы кто-нибудь в битве тысячекратно победил тысячу людей, а другой победил бы себя одного, то именно этот другой - величайший победитель в битве.

104

Поистине, победа над собой человека, живущего в постоянном самоограничении, смирившего себя, лучше, чем победа над другими людьми.

105

Ни Мара с Брахмой, ни бог, ни гандхарва не смогут превратить у такого человека победу в поражение.

106

Пусть некто месяц за месяцем тысячекратно в течение ста лет совершает жертвоприношения, и пусть другой воздаст честь - хотя бы на одно мгновение, - совершенствующему себя. Поистине, такое почитание лучше столетних жертвоприношений.

107

Пусть человек сто лет ухаживает за огнем в лесу и пусть он воздаст честь, - хотя бы на одно мгновение, - совершенствующему себя. Поистине, такое почитание лучше столетних жертвоприношений.

108

Что бы ни пожертвовал в течение года добродетельный как милостыню или приношение, все это не стоит и ломанного гроша. Уважение к ведущим праведную жизнь - лучше.

109

У того, кто почтителен и всегда уважает старых, возрастают четыре дхаммы: жизнь, красота, счастье, сила.

110

Один день жизни добродетельного и самоуглубленного лучше столетнего существования порочного и распущенного человека.

112

Один день жизни обладающего кипучей энергией лучше столетнего существования ленивого и лишенного энергии человека.

113

Один день жизни видевшего начало и конец лучше столетнего существования человека, не видящего начала и конца.

114

Один день жизни видевшего бессмертную стезю лучше столетнего существования человека, не видящего бессмертной стези.

115

Один день жизни видевшего дхамму лучше столетнего существования человека, не видящего высшей дхаммы.

Дхаммапада

(03/01/2007)